Когда дедушка рассказывает, в моей голове сами собой рисуются картины. Чуть выцветшие, как старые фотографии. Деревня с глубоким прудом в двух сотнях метров, землянка с печкой, в которой его семья прожила всю войну, их крепкий деревянный домик после возвращения главы семейства с фронта. Как он, маленький и сильный собирает в крутом овраге самые большие и спелые ягоды. Я представляю кружевные узоры по кромке крыши дома бабушки, дома, который сожгли и сватали её прямиком из бани, где жила после пожара семья. Я слушаю про флот и подводные лодки, про улыбчивых моряков и их приключения, про университет и работу. Про подгоревшую в первый день практики кашу на сто человек. Про вторую свою бабушку.
И мне до боли не хватает её голоса и картин, которые он создавал. Картин её, играющей на фортепиано совсем девочкой, её в детской онкологии, плачущей каждый вечер дома после рабочего дня, её в роддоме, встречающей в этот мир новых людей со всей её любовью и теплом. Как, наверное, здорово было от первого же человека в жизни чувствовать, что тебе очень рады в этом мире. Я вспоминаю тускнеющие в моей памяти картину её в кресле-качалке, читающей сказки, пекущей самые вкусные блинчики. В её руках всё было немножко волшебным. Я очень скучаю.
Вечером я сажусь разбирать огромный чемодан старых фотографий. Мне хочется чтобы картины в моей голове были ярче, врезались в память покрепче, на годы вперёд. Со снимков сквозь десятки лет на меня смотрят знакомые лица. Ясные, сияющие глаза людей переживших всё от второй мировой до развала СССР и 90-х. Выжили, выдержали, сохранили тепло и горящие глаза. В нас та же кровь. История не так часто оставляет нам роскошь пустоты между датами в учебниках. Так уж сложилось. И это ничего, переживается. Останется снимками в большом черном сундуке в семейном архиве памяти.
